Игорь ШУМЕЙКО
В предыдущем очерке были рассмотрены причины взрывного роста интересов японцев к идеям социализма, и как следствие — столь же бурному росту численности Компартии Японии (достигла 300 000 чел, самая крупная компартия в тогдашних капстранах), общества Ниссо синдзян кэкай («Японо-советской дружбы»), социалистически ориентированных профсоюзов (Сохё)…
Бывшие японские пленные стали главным «мотором» этого роста, потому что именно они ближе всех видели кастовое устройство своей армии, почти расовые барьеры между рядовыми и старшим офицерством, самурайским по духу. Плюс они видели — как быстро эта армия развалилась, проиграла советской. И… главное: в плену они смогли разглядеть поближе ту советскую армию, где солдаты и командиры не были представителями разных каст, где отдачи приказов не сопровождались пощечинами, и т. д. Правда, социалистические идеи не были единственным объяснением того значительного культурного влияния нашей страны на Японию. Значителен был интерес, порой даже пиетет японцев пред русской литературой, культурой — феномен, проявившийся примерно с конца 19 века, каковому не помешала и Русско-японская война 1904—1905 гг.
Реставрация/революция Мэйдзи, модернизация Японии открыла ее влиянию Англии, Германии, Франции, США, России. Как именно, благодаря чему Россия заняла столь внушительное место в этом «концерте» — объяснить непросто. В перечне причин можно назвать и ту особую «всечеловечность» русской натуры, отмеченную самым любимым иностранным писателем японцев — Достоевским. И особые «коды азиатской комплементарности», российское ноу-хау, позволившее за полвека пройти всю Сибирь, ужиться с сотней народов, племен. О нем не раз упоминалось в очерках вроде этого. Там цитаты из Джорджа Керзона (министра иностранных дел Британии) и других политиков, ученых, изучавших «причины устойчивости позиции русских на Востоке» (американский сенатор Бэверидж), в основном — об отношениях с азиатскими народами, включенными в нашу Империю… «Россия бесспорно обладает замечательным даром добиваться верности и даже дружбы тех, кого она победила» — Керзон. Но многое в душевном складе, поведении русских вызывало приязнь и приятие и у тех, кого они не включили в Империю, НЕ победили (даже наоборот!). В обоих случаях азиаты не видели у русских того… «вида превосходства и мрачного высокомерия, который в большей степени воспламеняет злобу, чем сама жестокость» (опять Керзон)… То есть — не чувствовали снобизма. Вроде — «белые», но не бравируют «бременем белого человека».
Пример «от обратного» (с кем нас сравнивали) дал японский премьер-министр периода Второй мировой войны генерал Хидэки Тодзио, признанный на Токийском процессе «главным преступником». После 1905 года мрачный, холодно замкнутый даже по японским меркам Тодзио считал, что Япония слишком мало получила за свою победу, что с России надо было взять гораздо больше. И вот он путешествует по западным странам, помогавшим Японии выиграть ту войну и… становится самым убежденным анти-западником. Пёрл-Харбор, Сингапур, Индонезия — победы именно его курса…
Источники приязни
Русские люди не вызывали духовного отторжения даже у тех, кто был не прочь отторгнуть русские земли, ресурсы. Почему? — Перебирая факторы, не забудем: государственная религия Японии синто (шинто) — это ветвь все-азиатской перво-религии тенгрианства. Яса Чингис-Хана начиналась словами: «Во имя Тенгри, (вечного голубого неба)». Точней сказать: тенгрианство-синтоизм — это некая мета-религия, благожелательно принявшая и буддизм (формула: «Тенгри благоволит Будде»), а в конце 19 века — православие. В одной книге я определил тенгрианство как «вера в веру», впитанное сторонниками Тенгри почитание всех религий особенно сказалось, когда татаро-монгольские нойоны массово перешли в Московскую Русь, составив основу русского православного дворянства…
В 1861 году на северный японский остров Хоккайдо прибыл иеромонах Николай (Касаткин). Ему было суждено стать основателем Японской Православной Церкви. На проповедь христианства сначала действовали строгие государственные запреты, грозившие смертной казнью. Потому отец Николай первые восемь лет служения изучал язык, историю и культуру Японии. Первым, кого он крестил в православие (1868), — был тенгрианец, даже синтоистский жрец — Такума Савабэ. В крещении последний стал Павлом, а позже — священником, близким сотрудником отца Николая. Результат миссии был поразителен: к моменту кончины святителя Николая (1912 год) в Японии действовало 266 церковных общин. Несмотря на Русско-японскую войну, в стране было 33 000 православных.
Киити Ямадзаки Оно — первый японец, ставший православным епископом. Дивная деталь: у японцев борода если и растет, то — маленькая, жидкая, «как у Хо Ши Мина». Но со временем японский епископ даже обликом своим стал похож на могуче-бородых православных иерархов. И еще уникальный «завиток судьбы»: в молодости будущий епископ служил священником близ города Осака в лагере русских военнопленных времен войны 1904—1905 годов, а через сорок лет его паству пополнили бывшие японские пленные, вернувшиеся из России. Хотя, как и отмечалось, большинство их были под влиянием — советских, социалистических идей… Большим праздником для японских православных стало в 1970 году воссоединение с Московским Патриархатом.
В 21 веке давление уже современной всемирной массовой атеистической культуры сказывается: число православных в Японии (сегодня от 10 до 30 тысяч человек) — меньше, чем век назад при святителе Николае. Однако стойкость «малого стада при достойных пастырях» сохраняется, и при общем кризисе западных образа жизни, идеологии, ответная волна интереса вновь наполняет токийский «Собор Никорай-до» (храм святителя Николая). А ещё благородная православная миссия святителя Николая Японского почти нечаянно для себя подготовила следующий великий шаг русской культуры на «землю Ямато». Выпускники основанной им семинарии, овладев русским языком, стали первыми переводчиками.
А жизнь, духовная работа русской православной миссии в годы Русско-японской войны? Ну, что она не разменивала достигнутые высоты духовного авторитета православия — на какую-либо примитивную «пропаганду» — это разумеется и понятно. Святитель Николай вспоминал долгую дорогу через Сибирь в 1860 году: «Я представлял Японию — невестой, поджидавшей мой приход с букетом в руках. Принесу весть о Христе и — обновление». Невозможно и вообразить его каким-то «подпольным агитатором, диверсантом». Его русский патриотизм известен, и как он выдержал те годы — загадка загадок. Православных японцев владыка Николай благословлял служить императору, но сам в богослужениях с молитвами о победе Японии не участвовал, и его паства это понимала.
Авторитет владыки был огромен, токийский губернатор лично поздравил владыку Николая с юбилеем служения в Японии. По отношениям к пленным ту войну называли «последней джентльменской войной в истории». Гуманный патриотизм. Вот хокку знаменитого японского поэта Исикава Такубоку:
Русское имя Соня
Я дал дочурке своей.
И радостно мне бывает порой окликнуть ее.
А на гибель в сражении у Порт-Артура русского адмирала Макарова — Исикава Такубоку написал:
И я, поэт, в Японии рожденный,
В стране твоих врагов, на дальнем берегу,
Я, горестною вестью потрясенный,
Сдержать порывы скорби не могу.
Вы, духи распри, до земли склонитесь!
Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи!
…Да, трудно и вообразить, чтоб в последующих войнах публиковались подобные стихи. Поэтесса Есано Акико, обращаясь к любимому, восклицает: «И что тебе твердыня Порт-Артура! Не отдавай, любимый, жизнь свою!»
«Толстой и его команда»
Бесспорно, главной составляющей русского влияния в Японии стала (и остается) её Величество Русская литература. В эпоху Мэйдзи внимательно присматриваясь ко вдруг открывшемуся миру, японцы активно знакомились с писателями Европы, США, массово переводили, печатали, но… именно русская художественная словесность заняла в духовном мире Японии главное место. В числе первых десяти писателей, более всего переводимых в Японии, половина русские: Достоевский, Тургенев, Толстой, Гоголь, Чехов. Уникальность этого уже неотменимого присутствия в том, что русская — стала фактически частью японской обновленной литературы.
Триумф триумфов
Уподобление тем, несущим «бремя белого человека», нам не грозит, никому из отечественных исследователей не придет и в голову объяснить это мощное пришествие тем, что русские писатели высадились на «пустое место»! Нет. Они, столь радостно принявшие русскую литературу, — они и сами достигли высот… Стоит только произнести два «ключевых слова» — и все поймут: танка и хокку. Японская классическая поэзия безусловно — одна из мировых вершин. Надеюсь хотя бы кратко показать, как и почему — тексты русских писателей так естественно совместились с узорами японской изящной словесности. В эпоху Реставрации Мэйдзи нация энергично искала новые литературные формы. Самый успешный в мире жанр? — роман! И для японцев со второй половины 19 века «роман» — это «русский роман».
В 1888 году Фтабатэй Симэй, переводя Тургенева, реформировал японский литературный язык, и «Плывущее облако» (1889) — первый японский роман, он написал под влиянием Достоевского и Гончарова… Один из фундаментальных принципов японской поэзии, эстетики — моно-но аварэ: очарованность простыми предметами быта, природы, способность видеть сокровенную красоту в обыденных вещах. Тут открытием стал Тургенев, его лирика и психологизм описаний природы показали японцам: моно-но аварэ возможен и в романах…
Авторитет Льва Толстого в Японии (впрочем, как и во всех странах) тогда был просто уникален, единственный, пожалуй, случай в мировой литературе.
В очерке «Иосиф Сталин и Александр Двурогий», упоминался все-японский ажиотаж (начало ХХ века): «К нам приедет Лев Толстой!» (позже выяснилась хитроумная «ошибка» газеты: собирался приехать сын Льва Толстого). Впрочем, японцы, такие как философ Кониси Масутаро, сами приезжали к нему в Ясную Поляну. Тиражи книг Толстого превышали в Японии тиражи местных авторов, а его художественная сила, метод — соответствовали японским принципам ваби (аскетичная простота) и саби (уединение), требовавшими сосредоточенной простоты, отсутствия вычурности, красоты естественности, а так же макото — устремления к искренности чувств.
Выше я упомянул, что православная миссия святителя Николая «почти нечаянно для себя» готовила следующий великий шаг русской культуры. Это как раз о Льве Толстом. Выпускники православной миссии переводили книги в том числе и отлученного от церкви властителя дум… Впрочем, впечатление широты русской мысли от этого выигрывало.
Ну, и самый в Японии любимый — Чехов. Способность Чехова раскрывать вроде бы — невыразимое словами — отмечают критики и всего мира. Но для нации, сформированной тысячелетней (первая антология лирики «Кокинсю» — 905 г.) традицией танка и хокку — его пьесы, повести, рассказы — видятся высшими шедеврами, раскрывшими эстетический принцип югэн (тайная глубина, сущность, не связанная со словом). Сибуй — сочетание простоты и утонченности, этот поэтический принцип, ставший общеяпонским стилем, умиляет их в пьесах, рассказах Чехова, а его недосказанность и тоска настолько вошли в души, что и слово «тоска» (произносят: тосука) — обосновалось в японском лексиконе. Чеховское «Ночь. Луна блестит на горлышке бутылки» — лаконизм хокку. Из дневника Николая Михайлова и Зинаиды Косенко (1960-е годы):
— При первой встрече с писателями упало и разбилось блюдечко. Японцы в один голос воскликнули: «Как у Дуняши в “Вишневом саде”, к добру!» Старый профессор-лингвист Окамото на русском языке обратился к гостям «из страны Григория и Катюши»! Он имел в виду Григория Мелехова и Катюшу Маслову. Катюша Маслова — один из самых любимых образов в Японии… На той встрече зал спел «Катюшу», — полагаю, многие японцы эту песню относят к Катюше Масловой…
Но совершенно особое в Японии место у Достоевского. Кроме многого прочего Федор Михайлович считается и «писателем для писателей». «Преступление и наказание», определило мир романа Симадзаки Тосона «Нарушение завета» 1906 года, — а век спустя по «Преступлению и наказанию» рисуют манги (японские комиксы). Почти на все романы Достоевского японцы написали продолжения: довести любимых, намертво захвативших их героев до Революции и всмотреться в судьбы.
Нобелиат Кэндзабуро Оэ: «Достоевский — главное открытие в моей жизни».
*
Кобо Абэ: «Со школьных лет покорен творчеством двух гигантов — Гоголя и Достоевского, прочел не один раз всё написанное ими».
*
Запомнились слова или кого-то из этих двух, или другого японского классика: «Чтобы оставаться писателем, я, отложив всё прочее, каждый год начинаю с трех недель чтения Достоевского».
*
Классик-режиссер Акиро Куросава заболел, почти надорвался над экранизацией «Идиота».
*
Но не только творческую элиту страны — Достоевский притянул и массового читателя. Сегодняшние цифры в статье Ольги Сустретовой: «Тиражи японских авторов 5-6 тысяч, только у Харуки Мураками: 200-300 тысяч. А новый перевод 2007 года «Братьев Карамазовых» — фурор: разошлось 800 тысяч экземпляров!»
После глобального «советского спада»
Объективности ради эту серию мне следует продолжить и рассказом о периоде окончания «Высокого прилива» интереса, симпатий японцев к нашей стране. Высшая точка того «прилива» — запредельный ажиотаж времен первых космических успехов СССР. В очерках «Гагарин в Стране восходящего солнца и на Острове Свободы» — мои воспоминания дошкольника, подкрепленные, правда, свидетельствами родителей. Период, когда к нам перестали обращаться «Советские люди — это новые люди!» (начиная примерно с 1970-х) — будет реконструирован на других источниках. А сравнение отношений к СССР — Японии и других азиатских стран будет, надеюсь, познавательным. Но, завершая сей очерк, приятно зацепиться за примеры сохранения уважения к русской культуре и после разочарования японцев в «советскости, социализме».
Владимир Николаевич Крупин пополнил мое собрание. Один из пленных «квантунцев» особенно полюбил Чехова. Вернувшись в Японию, он построил в Токио ресторан «Чайка». Русская кухня, и все стены завешены афишами чеховских спектаклей, собранных со всего мира. Вместе с сыном, восприявшим его любовь к России и филологом Харукой, переводившей повести Распутина, они принимали в «Чайке» как лучших друзей, как… посланников из любимой страны — Владимира Крупина и Валентина Распутина. Бросив все свои дела, стали на несколько радостных дней — водителями, гидами, переводчиками для русских писателей.
Добавлю. Когда самые чернушные вести о России («лихо-святые 1990-е») долетели до Японии рассказами о повальном голоде, Харука, переводчица Валентина Распутина, дама совсем не атлетичного склада… набила рюкзак, чемодан, сумки — консервами, всякой снедью — и прилетела в Иркутск: спасать любимого писателя.
И ещё об одном квантунском пленном…
Продолжение полемики с авторами триллеров про «русские издевательства»? Отчасти. Но пример красивее любых споров. Мацумото Кёсо. Окончил Осакский университет, военврач Квантунской армии. Пленным четыре года работал в Иркутске. Выучил русский язык, вернулся искренним другом Советского Союза, активист отделения Общества Япония-СССР в городе Токусима. В медицинских трудах — ярый пропагандист академика Павлова. Его книга лирики «Тени» (1977) имела огромный успех.
Из цикла «Сибирский период»
Мой взгляд недвижно часами пребывает в горящей печке.
*
Иду с пилою, распухший от фуфаек, с лесоповала.
*
Всего одно я письмо послал отсюда — и год уж минул.
*
Подобна стали высокая улыбка полей цветущих.
*
Я даже это зову еще цветами и не сметаю.
*
В меня уставлен глаз на песке лежащей убитой чайки.
*
Весна.
Под ивой встал городской автобус.
Конец маршрута.
*
Так редко дома бываю,
что все вещи пустили корни… (Перевод В. Бурича)
И картинка-фантазия перед глазами. Послевоенный Иркутск.
Дорожки меж бревенчатых стен и высоких снежных отвалов.
Мальчик запахнул за лацкан ветхого пальто угол пионерского галстука…
Японец в телогрейке с нашитой тряпочкой-номером поправляет очки…
И на секунду задержали взгляд друг на друге — Мацумото Кёсо и Валентин Распутин…
Сайто Мокити. Окончил Токийский императорский университет, заведовал частной психиатрической клиникой.
От старшего брата, что сражается на войне,
перевод получаю —
и зажав в кулаке монеты, удержаться от слёз не в силах.
*
О мученьях любви в далёком неведомом мире
свой печальный рассказ ночь за ночью ведет
— ночь за ночью верещит сверчок одинокий.
*
На смертном одре мать к глазам поднесла одамаки,
водосбора цветок, и одними губами,
чуть слышно прошептала: «Он распустился…»
*
О, как поспешно все бросив,
пришел я сюда, к клеткам зверинца,
чтобы хоть на время забыть о проклятой жизни своей!..
*
На Токийском процессе приговоры оглашены
— я один среди ночи от волненья заснуть не могу,
силюсь чувства облечь в слова… (Перевод А. Долина)
Икэда Сумиеси. Родился в 1925 году. Работал в руководстве газеты «Асахи» — крупнейшей в Японии. Социальный темперамент привел к сотрудничеству с «Акахатой», газетой Компартии Японии. Удостоен премии Общества современной поэзии танка.
Из цикла «Черные перчатки»
Листаю в сумерках пленительную повесть Антона Чехова
в гостинице пустынной на берегу реки Кюма.
*
Где-то уж точно цветущие лилии благоухают…
Чулочки белые, мелькая, исчезают.
*
Я околдован русским выраженьем, смягчившим душу…
Осенней сайры запах пронзительно назойлив.
*
Подумать только
— «Акахату» продавать такой прелестной:
родинка над бровью и волосы сверкают.
*
Красные флаги до черноты намокли…
Рабочий митинг завершают лозунги
— прекраснейшие в мире. (Перевод Татьяны Глушковой)
Что ж, восхитимся и мы, подобно тому как Икэда-сан восхитился повестью Чехова. Вот он, принцип югэн! — Тайная глубина, сущность, не связанная со словом… Человек перешел из руководства крупнейшей газеты Японии — в коммунистическую «Акахату». Стоит под дождем на митинге — самый искренний сторонник, но ещё и прекрасный поэт. Он может громче и восторженнее других кричал… Но тайная глубина югэн! И в тот же десяток букв втискивается еще один смысл: прекраснейшие, — но ведь… лозунги! И в сочетании с красными флагами, намокшими до черноты, глубина поэтической мысли просто потрясает. В объемном, сложном, двустрочном(!) произведении — искренне кричащий адепт, и всегдашняя возможность краха, разочарования. Об этом, надеюсь — будет далее.
Источник: https://webkamerton.ru/2026/03/rossiya-yaponiya-stadiya-vysokogo-priliva
